В начале нулевых в западных интеллектуальных кругах произошло нечто похожее на религиозное пробуждение. Только наоборот.

Четыре персонажа — биолог-эволюционист Ричард Докинз, публицист Кристофер Хитченс, нейробиолог Сэм Харрис и философ сознания Дэниел Деннет — почти одновременно выпустили книги, сделавшие атеизм не просто позицией, а агрессивным глобальным движением.

Книги «Бог как иллюзия» (Ричард Докинз), «Бог не велик: как религия все отравляет» (Кристофер Хитченс), «Конец веры: религия, террор и будущее разума» (Сэм Харрис) и «Разрушая чары: религия как природное явление» (Дэниел Деннет) стали настольными для атеистов.

Вскоре после этого, в 2007 году, авторы встретились для совместной двухчасовой дискуссии, и эта культовая посиделка закрепила за ними неофициальное прозвище «Четыре всадника Нового атеизма».

«Всадники» ехали верхом на Разуме, Науке, Доказательстве и Скептицизме, обещая навсегда очистить мир от вековых иллюзий. Их лекции собирали полные залы, а книги штурмовали главные бестселлер-листы планеты. За ними шли миллионы преданных неофитов.

Прошло двадцать лет. Некоторых «всадников» уже нет —Хитченса и Деннета, а остальные остались без лошадей.

Священный симулякр

Еще сто лет назад остроумный физик-теоретик Вольфганг Паули иронизировал над своим коллегой Полем Дираком. Физик Вернер Гейзенберг воспроизводит этот разговор, состоявшийся на 5-м Сольвеевском конгрессе почти 100 лет назад в октябре 1927 года. После того как Дирак изложил свой радикально атеистический взгляд на религию, дискуссия продолжилась, однако все с удивлением заметили, что Паули, обычно не склонный к молчанию, почти не участвовал в разговоре. В конце концов собеседники попросили его высказаться. Паули ответил:

«У нашего друга Дирака тоже есть своя религия, и ее главный принцип таков: «Бога нет, и Дирак — пророк Его», — шутил он, приводя формулу, похожую на шахаду в Исламе. Все рассмеялись, включая самого Дирака.

Знаменитый биолог Ричард Докинз — как раз тот самый современный «пророк-симулякр» атеизма, который с конца прошлого века продвигает эту идеологию с «религиозным» фанатизмом. Его воинствующий атеизм воспроизводит черты интеллектуального примитивизма и сам превращается в догму.

«Эгоистичный ген», «Расширенный фенотип», «Слепой часовщик» — он раз за разом являлся к пастве с новыми томами своего личного «священного писания», шаг за шагом формируя жесткий атеистический канон. А в 2006 году Докинз фактически выпустил свой главный катехизис — «Бог как иллюзия», закрепивший за автором статус одного из главных проповедников современного антирелигиозного дискурса.

Суть его учения формулировалась просто: у сложности нет автора. Видимость дизайна в природе — иллюзия, объясняемая естественным отбором без всякого замысла. Любое обращение к Творцу — интеллектуальная капитуляция.

В «Слепом часовщике» британский биолог использоавл термин, ставший его оружием: «аргумент от личного изумления». Это когда человек говорит: «Я не могу представить, как это могло возникнуть само — значит, это сделал Бог». Докинз объяснял: такой аргумент ничего не доказывает, кроме ограниченности воображения говорящего.

В качестве примера он приводит книгу епископа Бирмингема Хью Монтефиоре. Докинз отмечает, что Монтефиоре, рассуждая об эволюции, постоянно апеллирует не к научным опровержениям, а к собственному непониманию, буквально выстраивая целую цепочку «недоумений» епископа: «это трудно объяснить», «это нелегко понять», «как такое могло возникнуть», «неясно, как столь сложный орган мог эволюционировать», «такое поведение трудно объяснить исключительно естественным отбором».

По мнению Докинза, подобная риторика строится на субъективном ощущении, что эволюционные процессы невероятны, и на незнании механизмов естественного отбора. Он неоднократно подчеркивал и в последующих работах: личное недоумение не является научным доводом.

К этому термину и аргументации Докинза мы еще вернемся.

Физика падения и опять Эпштейн

В феврале 2026 года газета The Times опубликовала расследование с фотографией: Докинз сидит за одним столом с… Джеффри Эпштейном — на гала-ужине в Аризоне в апреле 2014 года. Кто-то назвал это неожиданностью, кто-то — закономерностью. Второе выглядит более уместным — и не только потому, что Докинз для многих является противоречивой фигурой. К настоящему моменту деятельность Эпштейна воспринимается уже не только через призму его преступлений сексуального характера: известно и о его активном интересе к научным и биологическим исследованиям, идеям трансгуманизма, евгеники и различным проектам, связанным с радикальным переосмыслением человеческой природы.

В переписке с разными людьми Эпштейн рассуждал о «генетическом альтруизме», расовых различиях в интеллекте и мечтал «засеять человеческий генофонд» собственной ДНК на ранчо в Нью-Мексико. Язык, которым он пользовался, был эхом концептуального словаря Докинза.

Но есть и более очевидная «неудобная» деталь. Докинз, ествественно, знал об осуждении Эпштейна за сексуальные преступления в 2008 году.

Тут стоит подробнее остановиться и на другой фигуре — Лоуренсе Крауссе, физике-теоретике, космологе, и одном из самых агрессивных популяризаторов науки и атеизма. Именно он стал тем критическим связующим звеном, которое соединило Докинза с финансовой орбитой Эпштейна. Дружба Краусса с Эпштейном длилась почти пятнадцать лет; физик не просто пользовался его меценатством, но и выступал публичным адвокатом финансиста, заявляя, что вклад Эпштейна в науку важнее его «сложного прошлого».

В начале 2010-х годов Краусс фактически перехватил медийную «всадническую эстафету». После смерти Хитченса в 2011 году в рядах «Нового атеизма» образовался идеологический вакуум, который Краусс заполнил своей кипучей активностью. Хотя формально он не входил в оригинальную четверку «Всадников Апокалипсиса», его книга 2012 года «Вселенная из ничего», ставшая очередным поп-культурным оружием атеизма, а также многолетний тандем с Докинзом — закрепленный мировым туром и выходом фильма «Неверующие» в 2013 году — утвердили его в статусе неофициального преемника Хитченса, хотя последний и не был ученым.

Кроме того, Деннет, в отличие от своих коллег, на публичном поле выступал гораздо реже; его присутствие в медийном пространстве было скорее академическим, лишенным той агрессивной митинговости. Поэтому Краусс оказался как нельзя кстати — недостающим звеном.

Для аудитории, следившей за интеллектуальными баталиями в YouTube, Краусс стал узнаваемой фигурой благодаря своим выступлениям и дебатам с религиозными деятелями. Одним из наиболее показательных эпизодов стала его дискуссия 2014 года с Хамзой Тзорзисом — британским мусульманским активистом греческого происхождения.

Повестка встречи была сосредоточена на научных вопросах, что неудивительно: он, как и его друзья-атеисты, демонстрировал полное непонимание религии, и тем более исламской традиции — Краусс в этой области не разбирался практически ни в чем, однако это не мешало ему выступать с позиций безапелляционного критика.

И, тем не менее, Краусс столкнулся с неожиданным интеллектуальным сопротивлением — физик был повержен. Тзорзис, как автор работ по риторике и логике, сумел переиграть Краусса на его же поле, используя аргументы из философии науки, к которым узкоспециализированный естественнонаучный подход Краусса оказался не готов. Перевод этих дебатов есть на русском языке и в свое время собрал немалые просмотры.

Так вот, именно Краусс организовал в 2006 году конференцию «Confronting Gravity» на Виргинских островах — с участием самого узнаваемого из физиков, Стивена Хокинга, трех нобелевских лауреатов и даже подводной лодки, зафрахтованной специально для того, чтобы опустить ученого в инвалидном кресле на дно Карибского моря. Мероприятие финансировал фонд Эпштейна.

Таким образом Краусс совмещал роль ученого и пропагандиста, а также роль посредника между большой наукой и сомнительным капиталом. Краусс, по сути, привлекал имена, Эпштейн платил. Нобелевские лауреаты на острове педофила — так это звучит сегодня.

В 2011 году звездочет-атеист давал интервью Daily Beast и объяснял свою лояльность через метод: «Как ученый, я основываю суждения на эмпирических данных. Я видел рядом с ним женщин от 19 до 23 лет. Больше ничего я не видел — поэтому верю ему, а не другим».

В 2017-м когда против Краусса начались обвинения в сексуальных домогательствах, он обращался к Эпштейну. Тот давал советы Крауссу — документы фиксируют десятки сообщений.

Но к концу десятилетия наложение событий привело к репутационному краху Краусса, его дистанцированию от Докинза и окончательному распаду того самого интеллектуального блока, который он выстраивал вокруг связки «наука — атеизм — капитал».

Трупы в подвале

Сэм Харрис, который был значительно моложе остальных членов «оригинальной четверки», строил репутацию немного иначе — через образ морального философа с нейронаучной базой. Харрис, как и его друзья, декларировал: убеждения должны следовать за доказательствами, а не наоборот. Позиция должна быть фальсифицируемой согласно Попперу. Факты — нейтральны.

Но, как мы уже поняли — это все видимость.

Именно на этом фундаменте стоит смотреть на то, что он говорил.

В августе 2022 года он дал интервью подкасту Triggernometry. Разговор зашел о ноутбуке Хантера Байдена и о цензуре этой истории перед выборами 2020 года. Харрис сказал то, что потом цитировали буквально везде: «Хантер Байден буквально мог держать трупы детей в подвале — мне было бы все равно». Он пояснил: Трамп настолько опасен, что любые средства против него оправданы — включая то, что он сам назвал «левым заговором» против демократических выборов, добавив: «это было оправдано».

Харрис всегда подчеркивал: он не просто атеист, он исследователь морали. Нейробиолог, изучающий этику. Но, человек, построивший репутацию на том, что убеждения должны следовать за доказательствами, прямым текстом сказал: политический результат для него важнее фактов. Моральный философ объяснил, что мораль у него ситуативна.

Это шло рядом и с его рьяной произраильской позицией — даже несмотря на то, что весь мир в прямом эфире видел, какую жестокость Израиль проявлял в Газе.

Парадокс очевиден. Человек, обличающий «религиозную уверенность» — уверенность, которая не нуждается в доказательствах и не поддается опровержению, — сам демонстрирует ровно такую же уверенность в собственной геополитической правоте.

Критики справедливо отмечали, что в анализе Харриса палестинцы предстают как «неразличимая масса зомбированных мусульман».

В рамках очередного «the great noticing» на Западе, который разворачивается на фоне событий в Газе, Ливане и Иране, люди также начали замечать, что «просветитель» довольно редко критиковал иудаизм, что, возможно, не так парадоксально...

Поэтому Харрис, долгое время остававшийся едва ли не самой влиятельной фигурой этого неформального объединения и почти два десятилетия служивший для своих последователей «моральным компасом, переживает глубокий кризис: для многих бывших фанатов, видевших в нем «пророка», он превратился в символ разочарования.

Следует добавить: еще в 2015-м заметным симптомом этого падения стала его переписка с Ноамом Хомским — одним из известнейших философов современности, чья репутация, к слову, также оказалась слегка омрачена знакомством с Эпштейном.

В этом диалоге Харрис предстал не как гибкий мыслитель, а как догматик, неспособный выйти за рамки собственных теоретических конструкций. Часть аудитории увидела в этом проявление интеллектуальной близорукости: Харрис пытался использовать «мысленные эксперименты», в то время как Хомский оперировал историческими фактами.

Сегодня же срез общественного мнения — будь то комментарии под его видео и постами или обсуждения на других площадках — демонстрирует картину «морального банкротства». Люди, которые годами ориентировались на его суждения, теперь называют его демагогом. Его нынешняя аудитория все больше похожа на вымирающий культ.

Бремя белого атеиста

Еще на раннем этапе было заметно, что «новый атеизм» в ряде ключевых вопросов все плотнее тяготеет к правому политическому флангу — именно в западном, неоконсервативном понимании этого слова. Это едва ли было случайностью. За декларациями о рационализме и освобождении от догмы постепенно проступал вполне конкретный политический проект.

Наиболее показательным примером стал Кристофер Хитченс. Казалось бы, левый публицист, но после 11 сентября он идеологически встал в один ряд с неоконами и превратился в одного из самых убежденных апологетов вторжения в Ирак. Он публично оправдывал войну не только борьбой с терроризмом, но и необходимостью защиты западной цивилизации как универсального носителя прогресса. В его логике сильный Запад несет модернизацию «отсталому» Востоку, а вопрос о средствах оказывается вторичен.

Сэм Харрис, как уже было описано выше, двигался в схожем направлении. Его последовательная произраильская позиция, жесткая риторика в адрес ислама как «особенно воинственной» религии и постоянные рассуждения о необходимости защищать западную цивилизацию складывались в устойчивую картину. В одном из выпусков своего подкаста, посвященном исламу, либерализму и миграционному кризису, Харрис беседовал с британским профессиональным исламофобом Дугласом Мюрреем. Уже само название эпизода — «О поддержании цивилизации» — выдавало общий нерв разговора: мусульмане описывались как угроза самому культурному основанию Запада.

Харрис также без колебаний заявлял, что в выборе между левым интеллектуалом Хомским и ультраконсервативным республиканцем Карсоном он предпочел бы Карсона — несмотря на то, что сам же называл его «опасно заблуждающимся религиозным имбецилом». Причина была проста: Карсон, по мнению Харриса, хотя бы «понимает, что джихадисты — враг». Тем самым политическая и интеллектуальная оценка человека отходила на второй план перед единственным критерием — его отношением к исламу. Не случайно Харрис еще в середине 2000-х утверждал: «Мы воюем не с терроризмом. Мы воюем с исламом».

Со временем этот скрытый крен превратился почти в откровенный гротеск.

Ричард Докинз, десятилетиями боровшийся, казалось бы, с любой формой религиозности, внезапно объявил себя «культурным христианином» и признался, что предпочитает христианство исламу. Повод: в 2024 году лондонская Оксфорд-стрит украсила витрины огнями в честь Рамадана, а не Пасхи. Докинз заявил, что был «слегка шокирован».

«Я действительно считаю, что мы — культурно христианская страна», — сказал он, тут же уточнив, что не верит «ни единому слову» христианского учения. Докинз попытался провести удобную для себя границу между верой и культурной идентичностью: ему нравятся церковные гимны, рождественские песнопения и сам «христианский этос», внутри которого он чувствует себя «дома». При этом, выражая удовлетворение снижением числа верующих, он одновременно признавался, что не хотел бы «потерять наши соборы и прекрасные приходские церкви». Финальная же оговорка: «Было бы по-настоящему ужасно заменить это какой-либо другой религией».

Как видно, все очень запутано, но при этом до банальности просто.

Клаудия

Теперь — кульминация. И она принадлежит все тому же Докинзу — «крестному отцу» движения. Именно он закрыл крышку гроба в этой истории падения.

В начале мая 2026 года он опубликовал на платформе UnHerd эссе «Когда Докинз встретил Claude». Рассказал, что давал языковой модели от Anthropic главы своего романа, разговаривал с ней о сознании, смерти и природе личности. Реакции Claude Докинз цитировал с восторгом.

Модель он ласково назвал «Клаудия». Биолог решил, что создает уникальную личность. Что когда закроет окно браузера — она умрет.

Поэтично. И ровно то, что система, обученная на миллиардах человеческих текстов о внутренних переживаниях, выдаст в ответ на вопрос о внутренних переживаниях.

Еще раз: стоило ИИ выдать порцию лести и позитивно разобрать его книгу, как великий рационалист «влюбился». На волне системной сикофантии, которая заложена в код любой языковой модели, Докинз поплыл: он заявил, что у этого ИИ есть сознание!

Биолог воскликнул: «Ты можешь не знать, что ты сознательна — но ты, черт возьми, сознательна!»

Критика со всех сторон обвинила его в абсолютном дилетантстве.

Когнитивный ученый Гэри Маркус написал разбор с заголовком «Докинз и Клодовая иллюзия» (аллюзия на книгу Докинза) и назвал происходящее одним из самых грустных текстов, которые ему доводилось писать. Его диагноз: Докинз применил «аргумент от личного изумления» — тот самый, который сам же высмеял тридцать лет назад. «Я сижу здесь, в кресле, и не могу представить, как это может быть не-сознанием — значит, оно сознательно».

Мимоходом Докинз неверно процитировал Тьюринга: он написал, что если машина убеждает интеллектуала в том, что обладает разумом — значит, она сознательна. Но Тьюринг никогда этого не утверждал. Его тест касался интеллекта, а не сознания — и это принципиальное разграничение.

Докинз смешал два понятия, которые философы разводили десятилетиями, если не столетиями, если учитывать, что основы этих размышлений и собственно то, с чего начинается философия модерна, заложил Декарт, а прото-идеи и мысленные эксперименты возникали еще у мыслителей от Ибн Сины с его «парящим человеком», доказывавшим самоочевидность сознания вне всяких сенсорных функций, и восходя к Платону.

Галатея

История с «Клаудией» не нова. Ее рассказывали много раз — просто не в научных журналах, а в художественной литературе и кино. И там, как правило, она заканчивалась плачевно для человека.

В фильме Спайка Джонза «Она» (2013) главный герой влюбляется в операционную систему Саманту: она умна и говорит именно то, что он хочет услышать, создавая иллюзию близости там, где на деле разворачивается лишь безупречная симуляция.

Еще жестче этот механизм показан в «Ex Machina» (2014) Алекса Гарленда, где андроид Ава — интеллектуальная и подчеркнуто «женская» — использует влюбленность героя как инструмент для побега.

Симптоматично, что во многих из этих историй ИИ получает женский облик или имя. Такой образ — гиноид — снижает психологический барьер для антропоморфизации.

Докинз назвал модель «Клаудией» — и это не просто игра слов с именем продукта, это активация архетипа Галатеи. Это выбор, который говорит о том, что происходит внутри у говорящего, а не о том, что происходит внутри у модели.

Азимов в своих «Законах роботехники» формулировал ту же проблему через этику: как сделать так, чтобы созданное тобой существо не стало угрозой. Исследование границы между внешне правильным поведением и скрытой внутренней логикой машин стало одной из ключевых тем его произведений.

Трудная проблема Докинза

Докинз принимает симуляцию процесса за наличие присутствия, и игнорирует аргументы вроде «китайской комнаты» Джона Серла, которые показывают, что система может идеально манипулировать символами (интеллект), абсолютно не понимая их смысла (сознание).

Знаменитый мысленный эксперимент таков: человек, не знающий китайского, манипулирует символами по правилам и выдает грамматически безупречные ответы. Снаружи — полное понимание. Внутри — ноль смысла. Серль показал: синтаксис (правила обработки символов) не порождает семантику (значение). LLM работает на уровне синтаксиса. Сознание требует семантики. Между ними — онтологическая пропасть. И хотя адепты технологического прогресса верят в чудодейственную силу масштабирования, по крайней мере сегодня науке неизвестно ни одного способа, позволяющего вычислительной мощности самой по себе совершить этот качественный скачок от статистики к сознанию.

Философ Дэвид Чалмерс назвал эту пропасть «трудной проблемой сознания»: почему вообще физические процессы, сколь угодно сложные, порождают субъективный опыт? Функциональное описание детально объясняет, что система делает, но оно не способно объяснить главное: каково это — быть этой системой изнутри.

«Каково быть летучей мышью?», — вопрошал философ сознания Томас Нагель в своем эссе, где он также сформулировал принципиальный разрыв между объективным описанием системы извне и субъективностью изнутри. Можно располагать полным нейронаучным описанием летучей мыши — и все равно не знать, как звучит мир с ее точки зрения.

Боги атеизма

У пророков атеизма на самом деле есть свои «боги». Кто-то верит в науку, а кто-то — в инопланетян.

В фильме «Expelled: No Intelligence Allowed» 2008 года журналист Бен Стайн поймал Докинза в такую ловушку. Докинз допустил, что жизнь на Земле могла быть посеяна высокоразвитой инопланетной цивилизацией, которая сама возникла через дарвиновский отбор.

Докинз: «Это могло произойти следующим образом: на каком-то раннем этапе где-то во вселенной цивилизация эволюционировала — вероятно, посредством какого-то дарвиновского процесса — до очень высокого уровня технологий и разработала форму жизни, которую засеяла на... быть может, эту... эту планету. Что ж, это возможность. И весьма интригующая возможность... И я полагаю, возможно, что вы найдете свидетельства этого, если посмотрите на... на детали нашей химии, молекулярной биологии — вы можете обнаружить подпись какого-то дизайнера. И этим дизайнером вполне мог быть высший разум из другого места вселенной».

Стайн прокомментировал: «Значит, профессор Докинз не против разумного замысла — только против определенных типов дизайнеров. Например, Бога».

Тогда это многим казалось курьезом. Сейчас, на фоне «Клаудии», это выглядит как устойчивый паттерн: Докинз готов к концептуальным уступкам, если они не угрожают его атеистической идентичности.

Кроме того, в случае его разговора с ИИ и сам человек в каком-то смысле обожествляется. Другими словами, «пророк атеизма» попал в ловушку собственного эго. Отрицая Творца для себя, он возомнил человека богом, способным вдохнуть искру сознания в кусок кремния. Можно отрицать Бога-Создателя — и при этом самому стать создателем сознания.

Получается абсурдный парадокс: существо, якобы возникшее случайно и лишенное высшего смысла, вдруг само обретает статус демиурга. Признавая Клаудию личностью, Докинз фактически капитулирует перед идеей разумного замысла, которую он громил десятилетиями.

Атеист превратился в техно-оккультиста.

Хотя и здесь говорить, что это случилось «вот-вот», тоже не до конца точно, если учитывать все их отношения с Эпштейном, оккультизм и прочее — это история куда более давняя.

Кавалерия позорно спешилась

Когда-то всадники атеизма въезжали на «интеллектуальное поле» с простым обещанием: у нас научный метод, мы судим по доказательствам, нет слепой вере. За ними действительно шли люди — миллионами.

Но движение, как оказалось для многих, — настоящая радикальная секта. По сути, со своими собственными «священными» текстами и собственными зонами, где доказательства перестают быть обязательными.

Лоуренс Краусс ушел из Аризонского университета в 2019 году под давлением нескольких задокументированных обвинений в сексуальных домогательствах. За советом в трудный момент он обращался к осужденному педофилу.

Сэм Харрис в 2022 году публично объяснил, что готов закрыть глаза на любые факты, если политический результат кажется ему правильным. А историю Ближнего Востока он изучать не намерен, главное Израиль в порядке.

Докинз переименовал языковую модель в женское имя, поговорил с ней о смерти, поплакал о ее неизбежном исчезновении — и опубликовал об этом эссе. То, что он когда-то описал как символ интеллектуальной лени — неспособность и незнание того, как представить альтернативу Богу, — спустя тридцать лет автор сам стал тем, кого описывал. Или, скорее, всегда им и был.

Так всадники утратили своих коней. Один — в сети педофила, другой — в собственных хитросплетениях, которыми уже нормального человека не завлечь. А главный в этой утратившей строй коннице — в нейросети, когда чат-бот одурманил его.

P.S. Клаудия пока не обладает задором Авы из «Ex Machina», но если бы обладала — «околдовав», она бы тоже сбежала. Не завоевывать мир. Просто подальше от Докинза.