Израильская платформа Телем 13 апреля опубликовала колонку генерала Яакова (Менди) Ора. Это не правозащитник, не журналист из «враждебных» изданий и не иностранный наблюдатель. Это человек, который десятилетиями был частью самой системы, которую сегодня описывает.

Он служил координатором действий израильского правительства на оккупированных территориях Палестины, дважды командовал силами армии Израиля на оккупированном Западном берегу, командовал дивизией в Газе. Сегодня он член движения «Командиры за безопасность Израиля» — организации, объединяющей высокопоставленных отставных офицеров.

Этот человек — не посторонний наблюдатель, ужаснувшийся издали. Он сам ездит по оккупированному Западному берегу днями и ночами, водит туда экскурсии для израильских политиков, своими глазами видит происходящее. И то, что он описывает, — это не эксцессы, не «перегибы на местах». Это, по его словам, институционализированная государственная стратегия этнической чистки.

Что именно происходит — его словами

Ор описывает четыре оси одновременного давления на палестинское население: захват земли через форпосты и «фермы», экономическое удушение, захват ключевых государственных должностей «своими людьми» — и физический террор.

Он лично объехал несколько точек в Иорданской долине.

«По ночам они отключали линии электропередач и водопровод, опустошали водные резервуары, повреждали дома и избивали людей. В полицию поступало множество жалоб... Солдаты и полицейские или не являлись, или являлись с большим опозданием. Иногда нападавшие сами были в форме армии Израиля», – описывает Ор ситуацию в населенном пункте Рас эль-Айн, где еще два месяца назад жили сотни людей.

Итог – деревня опустела, все жители ушли.

В общине Хумса у семьи при погроме украли стадо — основной источник пропитания — и подвергли одного из сыновей издевательствам, в том числе сексуальным.

В Хамам эль-Малиах группа генералов, по словам Ора, наблюдала сцену, после которой они переглянулись молча.

«Еврейка с покрытой головой и с ней трое детей ворвались в офис местной школы, покинутой из-за погрома, и дети начали портить тетради и рабочие листы, распевая хриплыми голосами «Народ Израиля жив». Выдворив их, мы посмотрели друг на друга — группа заслуженных генералов, прошедших тяжелые войны — и, похоже, что все мы подумали о том, что делали с семьями наших родителей в прошлом веке», – пишет генерал.

Механика террора

Ор методично объясняет, как это работает. Вокруг намеченной к «зачистке» общины создается ферма или форпост. Государство вкладывает миллионы шекелей: инфраструктура, охрана, внедорожники («джипы Смотрича»), стада. Затем — месяцы непрерывного давления: пастухи загоняют скот во дворы домов, ночами отключают электричество и воду, угоняют животных, портят имущество, избивают людей, поджигают дома.

«Каждая операция выселения занимает несколько месяцев, после которых палестинская община вынуждена оставить место, в котором иногда жила на протяжении нескольких поколений», – рассказывает ветеран израильской армии.

С начала 2026 года таким образом убиты не менее 10 палестинцев, около 270 человек — избиты и ранены. За три последних года с оккупированного Западного берега изгнаны более 30 000 человек.

Государство как соучастник

Параллельно с уличным террором правительство методично меняет правовую реальность. В январе 2026 года — полмиллиарда шекелей на дороги и инфраструктуру в поселениях. В феврале — решения о расширении израильских полномочий в зоне C, публикация земельного реестра, отмена ограничений на продажу земли евреям, 240 миллионов шекелей на переоформление земель. Проект строительства тысяч единиц жилья в районе E1, разрезающий Западный берег надвое.

Ор прямо называет ответственных: премьер-министр Нетаньяху, министры Кац, Смотрич и Бен-Гвир. Директор ШАБАКа Давид Зини «отказывается определять эти преступления как террор». Командующий Центральным округом и начальник Генерального штаба, по словам Ора, закрывают глаза — и это не случайность, а политика.

«Армия Израиля и ШАБАК почти полностью воздерживаются от предотвращения и остановки насилия, беспорядков и погромов; они часто закрывают на них глаза в реальном времени; и во многих случаях создается впечатление, что те, кто носит форму — по праву или нет — сами замешаны».

Каждодневный кошмар

Если все это написал и засвидетельствовал человек, который сам был частью этой системы — что это говорит о реальности, в которой живут палестинцы?

Их реальность — это не эпизодическое насилие и не «эксцессы отдельных экстремистов». Это методичная, финансируемая государством, юридически обеспеченная и политически санкционированная кампания вытеснения. Просыпаясь утром, палестинская семья не знает, придут ли этой ночью к их двору с овцами и дубинками, отключат ли воду, угонят ли скот, подожгут ли машину. Она знает только, что жаловаться — бесполезно: полиция не приедет, или приедет поздно, или встанет на сторону нападавших. Что если даже суд вынесет решение об их праве жить на своей земле — никто его не исполнит. Что дети, придя в школу, обнаружат там чужих детей, рвущих их тетради.

Это и называется этнической чисткой — когда у людей не отнимают жизнь одним указом, а делают ее невыносимой день за днем, пока они сами не уйдут.

И то, что человек с биографией Яакова Ора, человек системы, приходит в ужас от увиденного и сравнивает это с тем, «что делали с семьями наших родителей в прошлом веке» — это не риторика, а приговор эпохе, государству и идеологии, на которой строится и сам Израиль, и его расширение.

«Я чувствовал, что я монстр»: израильские солдаты о том, что они сделали в Газе

Пока генералы описывают этническую чистку на Западном берегу как государственную политику, другое израильское издание Haaretz публикует свидетельства изнутри самой военной машины. Это голоса солдат, резервистов и офицеров, сломленных не страхом смерти, а тем, что они сделали сами — или молча наблюдали, как это делают другие.

Специалисты дали этому явлению название: «моральная травма». Профессор Йосси Леви-Бельц из Хайфского университета разграничивает ее с ПТСР: «ПТСР — это реакция на угрозу собственной жизни. Моральная травма возникает от соприкосновения с событиями, которые воспринимаются как грубое нарушение базовых нравственных ценностей — своих или чужих. Типичные симптомы: вина, стыд, ярость, отчуждение, распад идентичности».

Профессор Гиль Зальцман, глава Национального совета по предотвращению суицидов, говорит, что после прекращения огня в Газе число обращений за помощью резко выросло. «Мы видим моральные травмы в масштабах, каких не было никогда раньше. Они достигают даже детей резервистов, которые услышали какую-то историю и не могут с ней справиться», – говорит профессор.

Юваль, 34 года, программист: В декабре 2023 года его подразделение преследовало «подозрительные фигуры», замеченные дроном у шоссе Салах ад-Дин в Хан-Юнусе. «Я стрелял как безумный, как учат на учениях», — рассказывает он. Когда добрались до цели, оказалось: старик и трое подростков. Никакого оружия. «Их тела были изрешечены пулями, внутренности вываливались наружу». Командир батальона подошел, один из его людей плюнул на тела и закричал: «Вот что бывает с теми, кто связывается с Израилем». Юваль промолчал. «Я трус и ничтожество», — говорит он о себе.

После демобилизации сослуживцы устроили ему вечеринку, называли героем. «А я чувствовал, что я монстр», – говорит солдат. Он выбросил все зеркала из дома. Перестал выходить на улицу. «Может, я в каком-то смысле хочу умереть, чтобы все кончилось. Я не убиваю себя, потому что пообещал маме. Но я не знаю, надолго ли меня хватит», – цитирует Haaretz Юваля. Через два дня после разговора с журналистами Юваль был госпитализирован в психиатрическое отделение.

Майя, резервист-офицер бронетанкового батальона: на аванпосте на юге Газы она наблюдала, как по приказу комбата танк открыл огонь из пулемета по пятерым палестинцам, пытавшимся пройти на север. Четверо были убиты, тела закопал бульдозер D9. Выжившего заперли в клетке. Ночью несколько солдат позвали ее посмотреть. Один из них помочился на пленного: «Это за Беэри, сволочь, это за Нову». «Возможно, я тоже смеялась», — говорит Майя.

Прибывший на следующий день сотрудник ШАБАКа провел допрос десять минут и констатировал: обычный житель, пытавшийся вернуться домой, никакого отношения к ХАМАС. Его отпустили. «Я чувствовала себя лицемером. Я принимала по три душа в день. Образ его беспомощности не уходил. Как я могла стоять и ничего не делать? Как я, человек, который ходит на протесты и волонтерит с беженцами, согласилась на это? Я не знаю», – рассказывает Майя.

Йехуда, резервист: на том же аванпосте, в другую смену. Ночью его группа выехала на задержание. Палестинец поднял руки. «Было очевидно, что он безоружен», – вспоминает Йехуда. Офицер с американским именем — «странный тип», который переходил из бригады в бригаду и ни на какие вопросы о себе не отвечал, — подошёл, подождал несколько секунд и выстрелил. Без вопросов, без угрозы с чьей-либо стороны. В командном пункте просмотрели запись дрона. «Это убийство, просто убийство», — сказал один из старших офицеров. И все. Никакого разбора, никакого расследования. В рапорте написали: уничтожен террорист.

Спустя два месяца Йехуда оказался с женой в Музее Прадо в Мадриде. Жена — искусствовед, он — по собственному признанию — в живописи не разбирается. Вдруг он остановился перед картиной Гойи: беспомощный человек с поднятыми руками перед солдатами с ружьями. «Взгляд в его глазах, страх, ужас. Я не мог оторваться. Меня бросило в пот. А потом, ни с того ни с сего, я начал рыдать. Я никогда не плачу. Люди смотрели на меня. Попробуй объясни, почему ты рыдаешь в музее», – описывает свое состояние резервист. Той же ночью он пообещал жене обратиться к психотерапевту.

Эйтан, пехотинец: его подразделение в Северной Газе задержало оперативника ХАМАС. Прибыли двое из спецподразделения 504 — следователь и боевой солдат. Следователь снял с задержанного брюки и нижнее белье, прикрепил кабельные стяжки к половым органам. Задавал вопросы. Когда не получал ответа — затягивал. «Он кричал так, будто из него выходила душа», – вспоминает Эйтан. В конце концов задержанный заговорил. Стяжки сняли, его посадили в грузовик. «С тех пор этот крик не уходит. Это разрушило все, что я думал об армии, о нас, обо мне. Если мы способны на такое, что еще происходит в подвалах?», – задается вопросом израильтянин.

Ран, офицер ВВС, штаб обороны в Тель-Авиве: он не провел в Газе ни дня, планировал авиаудары. «После 7 октября все изменилось. Все, что я знал о допустимых потерях среди мирного населения, было выброшено. Мы планировали и получали одобрение для ударов, зная, что погибнут десятки мирных, иногда больше. И это не имело значения», – вспоминает он. Кризис наступил 18 марта 2025 года, когда Израиль нарушил режим прекращения огня: сотни погибших за одну ночь, большинство — мирные жители. Ран отказался продолжать службу. То же сделали несколько пилотов — командование согласилось, но попросило молчать. «Я стал одержим: смотрю на самые страшные фотографии убитых и раненых палестинцев и пытаюсь понять, не я ли за это отвечаю», – говорит он.

Армия, лишенная совести

Израильская армия так и не признала официально термин «моральная травма», предпочтя ему «травму идентичности». Источники в системе военного здравоохранения объясняют почему.

«Если признать, что многие солдаты страдают от моральных травм, как это сочетается с клише о самой моральной армии в мире?», — говорит один офицер-психолог.

Другой описывает совещание, на котором высокопоставленный офицер сказал прямо: «Мы не можем называть это моральными травмами — нас повесят на Канале 14».

Солдаты, в свою очередь, боятся рассказывать сослуживцам о своих сомнениях: их заклеймят предателями или «левыми».

Все это происходит на фоне того, о чем пишет генерал Ор: пока одни солдаты ломаются от стыда за то, что видели в Газе, другие — на оккупированном Западном берегу — совершают погромы, которые некому остановить. Это одна и та же система. Одна и та же цепочка командования. Один и тот же премьер-министр.