Тогрул ИсмаилВозобновление дипломатических усилий по урегулированию российско-украинской войны вновь поставило перед международным сообществом принципиальный вопрос: действительно ли стороны стремятся к прекращению вооруженного конфликта или речь идет о более масштабном геополитическом торге, целью которого является пересмотр сложившегося после холодной войны международного порядка?
Позиция Москвы свидетельствует о том, что российское руководство рассматривает переговорный процесс не только как возможность завершения войны в Украине, но и как инструмент формирования новой архитектуры европейской безопасности. Именно это обстоятельство позволяет говорить о потенциальном возвращении к логике Ялтинской системы, когда судьба целых регионов и государств определялась договоренностями крупнейших мировых держав.
Москва последовательно связывает урегулирование украинского конфликта с более широким комплексом требований, затрагивающих всю систему отношений между Россией и Западом. Среди них — ограничение военной деятельности НАТО в Восточной Европе, пересмотр американского военного присутствия на европейском континенте и вопросы размещения ядерного оружия. Таким образом, российская дипломатия фактически возвращает в повестку дня требования, которые выдвигались еще до начала полномасштабного вторжения в Украину.
Однако принципиально важно понять политическую логику подобного подхода. Москва стремится вывести переговоры за рамки непосредственного урегулирования российско-украинского конфликта и превратить их в площадку для обсуждения всей системы отношений между Россией и Западом. Иными словами, речь идет о попытке добиться за переговорным столом тех стратегических изменений, которых России не удалось достичь исключительно военными средствами.
В этом заключается главное противоречие нынешнего дипломатического процесса. Если непосредственной задачей переговоров является прекращение боевых действий, обеспечение безопасности гражданского населения и создание условий для восстановления территориальной целостности Украины, то российская позиция предполагает рассмотрение этих вопросов в контексте гораздо более широких геополитических требований. В результате украинская проблема рискует превратиться в инструмент масштабного торга между Москвой и западными столицами.
Такой подход объективно усложняет достижение договоренностей. Москва заинтересована не просто в прекращении огня, а в закреплении определенных военно-политических результатов и получении долгосрочных гарантий, которые ограничили бы возможности стратегического присутствия Запада в Восточной Европе. При этом расширение переговорной повестки позволяет российскому руководству сохранять пространство для маневра, усиливать давление на западных партнеров Украины и добиваться пересмотра существующих политических обязательств.
Поэтому возникает вопрос: насколько искренним является стремление российской стороны к скорейшему завершению войны, если условия ее окончания увязываются с пересмотром всей европейской системы безопасности?
Разумеется, интересы безопасности России могут и должны обсуждаться в рамках международной дипломатии. Однако признание права государства на безопасность не означает признания его права определять внешнеполитический выбор соседних стран.
Именно здесь проходит принципиальная граница между легитимным диалогом о безопасности и попыткой восстановить систему сфер влияния. Суверенитет Украины, ее территориальная целостность и право самостоятельно определять международные партнерства не могут становиться предметом соглашения между третьими государствами. В противном случае речь будет идти не о формировании устойчивого мира, а о создании новой системы ограниченного государственного суверенитета.
Европейская позиция в этом отношении отличается от российской. Европейские государства настаивают на первоочередном прекращении огня и урегулировании украинского конфликта, после чего могут обсуждаться более широкие вопросы континентальной безопасности. Подобная последовательность имеет принципиальное значение: она не позволяет использовать продолжающуюся войну в качестве инструмента давления на всю европейскую систему международных отношений.
Вместе с тем европейская дипломатия сталкивается с серьезной проблемой. Внутри западного политического пространства отсутствует полное совпадение стратегических приоритетов США и европейских государств. Вашингтон рассматривает российско-украинский конфликт в контексте собственных глобальных интересов, тогда как для европейских столиц его последствия имеют непосредственное военно-политическое и экономическое измерение.
Различия в подходах к переговорам могут ослабить общую позицию Запада и предоставить Москве дополнительные возможности для дипломатического маневрирования.
В этой ситуации историческая аналогия с Ялтинской конференцией 1945 года приобретает особое значение. Тогда крупнейшие державы определяли послевоенное устройство Европы, исходя прежде всего из баланса сил и собственных геополитических интересов.
Сегодня попытка договориться о будущем европейской безопасности исключительно через переговоры ведущих мировых центров силы может привести к аналогичным последствиям. Однако современная международная система существенно отличается от послевоенного мира. Суверенные государства, международные организации и принципы международного права не позволяют рассматривать Европу как пространство, которое может быть разделено на сферы влияния по соглашению нескольких столиц.
Новая система безопасности не может быть устойчивой, если она создается за счет ограничения суверенитета государств, непосредственно затронутых конфликтом. В противном случае временное прекращение боевых действий не устранит причины противостояния, а лишь законсервирует его, создав предпосылки для новых кризисов.
В этом контексте особого внимания заслуживает позиция Турции.
Анкара занимает уникальное положение в системе региональной и европейской безопасности. Будучи членом НАТО, Турция одновременно сохраняет дипломатические и экономические каналы взаимодействия с Россией, поддерживает территориальную целостность Украины и выступает за политическое урегулирование конфликта.
Такая многовекторность не является проявлением неопределенности или отсутствия стратегической позиции. Напротив, она отражает стремление Турции проводить самостоятельную внешнюю политику, исходя из собственных национальных интересов и региональных приоритетов.
Значение Турции определяется не только ее отношениями с Москвой и Киевом. Контроль над проливами в соответствии с Конвенцией Монтрё, безопасность Черного моря, энергетическая инфраструктура, транспортные маршруты и геополитическая связь между Европой, Кавказом и Туркестаном (Центральной Азией) формируют особую роль Анкары в региональном балансе. Турция является не просто юго-восточным флангом НАТО, но и самостоятельным центром стратегического влияния, способным воздействовать на процессы, выходящие далеко за пределы черноморского региона.
Применение Анкарой положений Конвенции Монтрё после начала войны стало одним из важнейших факторов поддержания военно-морского баланса в Черном море. Одновременно Турция продемонстрировала, что ее участие в системе коллективной безопасности не исключает самостоятельных решений по вопросам, имеющим непосредственное отношение к национальным интересам и региональной стабильности.
Поэтому любые будущие договоренности относительно европейской безопасности должны учитывать турецкий фактор. Невозможно сформировать устойчивую архитектуру безопасности Черного моря без участия Турции. Равным образом невозможно эффективно выстроить новую систему взаимодействия между Европой и Евразией, игнорируя ее географическое, экономическое и военно-политическое положение.
Здесь следует учитывать и более широкий региональный контекст. Укрепление стратегического сотрудничества Турции и Азербайджана, развитие Организации тюркских государств, транспортный потенциал Среднего коридора и энергетические коммуникации Каспийского региона постепенно формируют новые элементы евразийской геополитики.
Эти процессы свидетельствуют о том, что региональная безопасность все меньше зависит исключительно от традиционного противостояния России и Запада. Возрастает значение государств, способных самостоятельно обеспечивать экономическую связанность, энергетическую устойчивость и политическую координацию.
Для Турции это означает необходимость не ограничиваться ролью посредника в российско-украинском урегулировании. Анкара имеет основания претендовать на более активное участие в обсуждении будущей европейской и евразийской архитектуры безопасности. При этом ее позиция должна основываться на нескольких принципах: уважении государственного суверенитета, сохранении территориальной целостности Украины, соблюдении международного права и недопущении превращения Черного моря в пространство одностороннего военного доминирования.
В конечном счете нынешние переговоры являются проверкой не только дипломатических возможностей России и Украины, но и устойчивости всей международной системы.
Если Москва действительно заинтересована в долгосрочной стабильности, ключевое значение приобретает признание принципа, согласно которому безопасность одного государства не может обеспечиваться за счет ограничения суверенных прав другого.
Если же переговорный процесс будет использоваться преимущественно для пересмотра европейского баланса сил и закрепления сфер влияния, вероятность достижения прочного мира останется весьма ограниченной.
Потому, кроме непосредственно вопроса о прекращении огня, не менее важное значение имеет вопрос о политических и правовых принципах, которые будут положены в основу послевоенного устройства Европы.
Мир для Украины не должен становиться инструментом геополитического передела Европы. Новая архитектура безопасности не может строиться по лекалам Ялты, поскольку международные отношения XXI века требуют признания суверенного равенства государств, а не возвращения к практике раздела мира между великими державами.
Именно такой подход отвечает долгосрочным интересам Турции, Европы и всего евразийского пространства.
