25 июня, после встречи с генсеком НАТО Марком Рютте в Белом доме президент США Дональд Трамп отвечая на вопрос о перспективах возвращения Турции в программу F-35 и поставках американских авиационных двигателей для турецкого истребителя KAAN, заявили, что намерены «сделать то, что очень порадует» президента Реджепа Тайипа Эрдогана.

Вице-президент Джей Ди Вэнс Вэнс, в свою очередь сообщил, что администрация США уже начала пересмотр условий, при которых Турция могла бы вновь получить доступ к F-35, отметив, что для этого необходимо удостовериться в соблюдении требований американского законодательства.

Практически одновременно администрация Трампа официально уведомила Конгресс о намерении продать Турции авиационные двигатели General Electric стоимостью более $700 млн для национального истребителя KAAN, что многие аналитики расценили как первый практический шаг к восстановлению военно-технического сотрудничества между двумя странами.

Заявления Дональда Трампа и Джей Ди Вэнса о возможной передаче Турции истребителей F-35, двигателей и расширении военно-технического сотрудничества не стоит воспринимать как дежурную дипломатическую риторику.

Речь идет о процессе куда более важном, чем судьба одного самолета или даже одной оружейной сделки. На наших глазах Вашингтон фактически возвращается к пересмотру самого турецкого вопроса и делает это не из симпатии к Анкаре, а под давлением новой геополитической реальности.

F-35 в этой истории – лишь внешняя оболочка. Настоящий смысл происходящего в другом: США вынуждены заново признавать стратегический вес Турции как самостоятельного центра силы, который невозможно исключить из западной системы безопасности без ущерба для самой этой системы.

Еще несколько лет назад американская линия была предельно жесткой. После покупки Турцией российских С-400 Анкару исключили из программы F-35, ввели санкционные ограничения и попытались показать, что за слишком самостоятельную внешнюю и оборонную политику придется платить. В Вашингтоне исходили из логики, что лишение Турции доступа к самолету пятого поколения и чувствительным военным технологиям заставит ее скорректировать курс и вернуться в более управляемое русло.

Но произошло обратное. Турция не только не отступила, а, напротив, ускорила движение к стратегической автономии. Анкара усилила собственную оборонную промышленность, расширила военно-политическое присутствие в Черноморском регионе, на Южном Кавказе, в Сирии, Ливии и Восточном Средиземноморье, а также доказала, что способна одновременно оставаться членом НАТО и проводить независимую региональную игру.

Иными словами, политика исключения не ослабила Турцию в той степени, на которую рассчитывали в США. Скорее она подтолкнула Анкару к еще большей самостоятельности.

Именно поэтому нынешние сигналы из Вашингтона следует читать не как жест доброй воли, а как признание провала прежней стратегии давления. Турция – это не второстепенный союзник и не обычный покупатель вооружений. Это одна из крупнейших армий НАТО, государство, контролирующее проливы, определяющее баланс сил в Черном море, на Кавказе, Ближнем Востоке и Восточном Средиземноморье, а также один из ключевых узлов энергетической и транспортной геополитики. Игнорировать такую страну, пытаться держать ее на дистанции или превращать в объект дисциплинарного давления – значит ослаблять собственные позиции на пространстве от Балкан до Леванта.

Сегодня в Вашингтоне вынуждены учитывать неприятный для части американского истеблишмента факт: Турция уже не та страна, на которую можно воздействовать исключительно ограничением доступа к западным системам вооружений.

За последние годы Анкара создала собственную оборонную экосистему — от беспилотников и ракет до национального истребителя KAAN, морских платформ и масштабной военно-технической кооперации. Поэтому каждый новый кризис в отношениях с США теперь не блокирует Турцию, а лишь ускоряет ее движение к оборонному суверенитету. Здесь более важен ответ на вопрос не о том, насколько Турция зависит от Америки, а насколько сама Америка может позволить себе дальнейшее ослабление связей с Турцией.

Нынешнее потепление между Анкарой и Вашингтоном не стоит путать с примирением в сентиментальном смысле. Это не история о том, что США «простили» Турцию, а Турция решила «вернуться в лоно Запада». Речь идет о более трезвом и жестком процессе: стороны возвращаются к языку силы, интереса и стратегического расчета.

Соединенные Штаты столкнулись с новой международной средой, в которой Турция вновь становится незаменимой сразу по нескольким направлениям. Война в Украине резко повысила значение Черного моря и проливов. Кризисы в Сирии, Ираке, вокруг Ирана и в Восточном Средиземноморье вновь поставили вопрос о том, кто способен одновременно быть военной опорой, логистическим хабом и дипломатическим посредником. Турция сегодня соответствует всем этим критериям. Она не просто реагирует на кризисы, а влияет на их траекторию, и это уже качественно иной статус.

Именно в этом контексте и нужно рассматривать вопрос F-35. Для Турции это не просто самолет. Это вопрос статуса, технологического доступа и места в новой военно-политической архитектуре. Для США — это вопрос о том, готовы ли они вновь встроить Турцию в чувствительный сегмент западной оборонной системы или продолжат ограничивать Анкару, рискуя окончательно подтолкнуть ее к ускоренному развитию альтернативных платформ и форматов военно-технического сотрудничества.

Если Турция получит F-35 и более широкий доступ к американским авиационным технологиям, последствия выйдут далеко за рамки модернизации ВВС. В Восточном Средиземноморье это означало бы качественное усиление турецких позиций в вопросах воздушного превосходства, морской безопасности, энергетических маршрутов и общего военного баланса. Для Греции такой сценарий крайне чувствителен, потому что речь идет не только о техническом усилении Анкары, но и о политическом сигнале: Вашингтон не собирается строить свою региональную стратегию на изоляции Турции и вновь признает ее центральным игроком в системе безопасности Восточного Средиземноморья.

На Южном Кавказе эффект будет иным, но не менее важным. F-35 не меняет баланс автоматически, однако усиливает главное – стратегический авторитет Турции как внешнего гаранта и одного из архитекторов нового регионального порядка. Для Кавказа, где роль Анкары уже давно выходит за рамки двустороннего союза с Азербайджаном, это будет означать дальнейшее укрепление турецкой военно-политической субъектности.

На Ближнем Востоке последствия могут оказаться еще шире: возвращение Турции к более тесному военно-техническому сотрудничеству с США станет признаком того, что Вашингтон вновь рассматривает Анкару как опорную силу для управления региональной нестабильностью — от Сирии и Ирака до Леванта и Восточного Средиземноморья.

Разумеется, центральным узлом остается проблема С-400. Именно она стала формальной причиной исключения Турции из программы F-35 и введения санкционных ограничений.

Однако сегодня важно уже не только наличие этой проблемы, но и то, что сам Вашингтон, судя по всему, заинтересован найти формулу выхода из тупика. Причина проста: затянувшийся кризис больше не работает как эффективный инструмент давления. Напротив, он размывает американо-турецкую военно-техническую связку и стимулирует Турцию к дальнейшему укреплению собственного оборонного суверенитета. С точки зрения долгосрочных американских интересов это уже не способ дисциплинировать союзника, а стратегическая ошибка.

Именно поэтому компромисс по С-400 теоретически возможен. Но он появится лишь в том случае, если позволит соблюсти два условия. Вашингтон должен получить политически и юридически приемлемую формулу, чтобы объяснить Конгрессу возвращение Турции к чувствительным технологиям.

Анкара же должна сохранить политическое достоинство и стратегическую субъектность, не создавая впечатления, что отказалась от суверенного решения под внешним давлением. Иначе говоря, если компромисс и будет найден, то не в форме капитуляции, а в форме жесткого политико-технического торга.

Слова Трампа о том, что он может «очень порадовать» Эрдогана, следует трактовать именно в этой логике. Скорее всего, речь идет не только о F-35, а о более широком пакете военно-технической и политической нормализации: двигатели и силовые установки для турецких авиационных программ, модернизация ВВС, расширение доступа к американским системам и, возможно, новые форматы промышленной кооперации.

В таком случае F-35 станет лишь наиболее заметной частью более крупной сделки, в рамках которой США попытаются вернуть Турцию в более тесную систему западной военно-технической координации, а Турция - расширить собственное пространство маневра, не отказываясь от курса на стратегическую автономию.

Поэтому вопрос F-35 для Турции сегодня – это тест не только для Анкары, но и для самого Вашингтона. Это тест на способность США признать новую геополитическую реальность. Реальность, в которой Турция уже не периферийный союзник и не объект внешнего управления, а самостоятельный центр силы, без которого невозможно выстраивать баланс ни в Черном море, ни на Южном Кавказе, ни в Восточном Средиземноморье, ни на Ближнем Востоке.

Если Соединенные Штаты действительно пойдут на перезапуск военно-технического сотрудничества – это станет признанием того, что эпоха дисциплинирования Турции подошла к концу. Она сама стала одним из центров, вокруг которых эта система вынуждена заново перестраиваться.

В этом главный смысл нынешней дискуссии о F-35: не Турция возвращается в большую геополитику, а Вашингтон возвращается к пониманию того, что без Турции большая геополитика Запада уже не работает.